iov75 (iov75) wrote,
iov75
iov75

История русского патриотизма и государственности ...

Не подлежит сомнению, что истоки формирования «вотчинного», русского «служилого» государства были обусловлены геополитическими, природно-климатическими факторами. Последние наложили неизгладимый отпечаток на весь национально-исторический процесс формирования политической организации российского суперэтноса, образ жизни народа, уклад его общественного бытия. «Исторически Россия не Азия, но географически она не совсем Европа. Это переходная страна, посредница между двумя мирами. Культура неразрывно связала ее с Европой, но природа наложила на нее особенности и влияния, которые всегда ее влекли к Азии, или в нее влекли Азию» , - точно замечал по этому поводу В.О.Ключевский.



Действительно, суровость жизненных пространств, их обширность, открытость границ, наличие внешних постоянных угроз, диктовала насущную потребность концентрации в едином управляющем центре всех возможных в этих условиях властных ресурсов. Самыми значимыми в силу объективных условий были ресурсы организационно-административные. Иных в стране просто в избытке никогда не было - ни временных (после торможения ее исторического развития монгольским игом и в целом «молодости» русского этноса), ни материально-финансовых (скудность почв исторического ядра страны, недостаток тепла для полноценной сельскохозяйственной обработки земель ), ни культурно-цивилизиционных (как это было в Западной Европе, народы которой «стояли на плечах» греческо-римской цивилизации).


Не кровь, не этнос, не фенотип, и даже не культура являются для русских фактором, по которому они узнают “своих”. Русские, как ни один другой народ, чувствительны к пространству. Пространство, необъятность, безграничность, протяженность, простор — вкус и дух этого является неотъемлемой частью русской души. При этом у русских существует какое-то особое понимание природы. Именно природа, а не культура, является для русских отличительным национальным признаком. Поля, леса, холмы, степи, горы, моря и реки России обладают качеством национальности, почти правом “гражданства”, являются живой составной частью национального организма. Трудно сказать, каково происхождение этого “национального опьянения” русским пространством — быть может, славянская чувствительность в сочетании с кочевническими инстинктами тюрков степи создали эту беспрецедентную черту, или религиозное осмысление Руси как “последнего Царства” породило ощущение “страны как мира в себе”, как “ковчега Спасения”, огромного и священного, как вся Вселенная... Как бы то ни было, отношение к пространству у русских особое, подчеркнуто священное и даже антиутилитарное —русские никогда не стремились эксплуатировать свои земли, извлекать из них максимальную выгоду. Русские — хранители пространства, посвященные в его тайну, а не расчетливые колонизаторы или добытчики. Часто принадлежность к единому русскому пространству делает для русских внутренние неславянские народы более близкими, чем славяне других государств. Можно утверждать, что русский национализм является в значительной степени национализмом геополитическим" (А.Дугин АПОЛОГИЯ НАЦИОНАЛИЗМА. Политическая аритмия, евразийство и национализм

После разрушительного удара войск Батыя по Киевской Руси, необжитые суровые леса северо-восточной части русской равнины стали естественным ареалом для концентрации сил сопротивления завоевателям. Видимо, далеко не случайно, что именно Москва стала центром «собирания русских земель». Именно московские князья сумели умело задействовать еще один, особо значимый для русской государственности властный ресурс - духовно-символический.

Как нам представляется, патриотизм, особый «дух государственного служения», энергетика подвижничества и высокой жертвенности, нацеленные на отстаивание суверенитета и национальной независимости страны, самих ценностей православия от внешних завоевателей, всегда играли в России выдающуюся мобилизующую роль. Стратегический выбор, сделанный Владимиром Святителем в пользу православия, с его полифонией и соборностью, во многом позволил на московском этапе развития отечественной государственности обеспечить процесс «собирания русских земель», а затем создать мощную державу, раскинувшуюся от моря до моря.

Таким образом, на форму политической самоорганизации русского народа (вотчинное, служилое государство) впрямую влияло нахождение социума в сложнейших условиях, которые требовали от народа жертв и лишений ради его выживания. Причем можно сказать, что доминирующим противоречием жизнедеятельности у нас всегда было противоречие «человек-природа», а не «личность-государство», как в Европе. В шкале мотиваций русского человека проблема обеспечения личного выживания и личной безопасности решалась через обеспечение безопасности «целого», олицетворяемого в общественном сознании, прежде всего, государством.
Именно государство, олицетворяемое верховным властителем – монопольным носителем политической власти могло собрать воедино силы для организации отпора многочисленным внешним агрессорам. Жизнь в России протекала поистине в условиях «осажденной крепости».

В.Соловьев, И.Ильин, Н.Лосский именно такой образ жизни в России использовали в своих работах, подсчитывая тяжкую хронику военных испытаний: «с 800 по 1237 г. на Русь военные нападения происходили каждые четыре года, с 1240 по 1462 год отмечалось 200 нашествий, с 1368 по 1893 (в течение 525 лет) было 329 лет войны, т.е. два года войны и один год мира» . Так что по фактору военной угрозы Россия, находившаяся на перекрестье путей, дает существенную «фору» странам Западной Европе, благополучно спрятавшимся от горячего дыхания воинственной Степи на «задворках» Евразии.

В таких суровых условиях русское общество, его центры торговли и ремесел (ведь именно в городах накапливало свой «ресурс политического влияния» нарождавшееся западноевропейское бюргерство) развивается с большим трудом. Вопрос всегда стоял в плоскости - как любой ценой сохранить, чтобы выжить, сильную государственную власть, без которой невозможно обеспечить защиту населения от внешнего врага. Причем власть, способную пресечь и внутренние, кровопролитные распри князей, прекратить буйство анархической разбойничьей стихии.

В коллективном бессознательном русского человека надежно «впечатался» негативный исторический опыт древнерусских княжеств, поодиночке разгромленных врагом. Выстоять и победить можно было только сообща, «скопом» (кроме того, идея коллективного, а не индивидуального спасения всегда являлась сердцевиной религиозного мировосприятия на Руси, не прошедшего через «духовную» модернизацию фаустовского типа). В какие же исторические пласты еще уходят корни формирования у нас «вотчинного», служилого государства? Согласимся с мнением историков В.Ильина и А.Ахиезера, что на модель политической организации отечественного социума, принципиального ее отличия от модели развития стран Запада, существенное влияние оказали два мощных фактора. Первый – это влияние византизма, предопределившего присутствие в «русском пути» кратократических (восточных) начал цивилизационного развития. Второй - воздействие татаро-монгольского нашествия, которое «имплантировало в Россию регламент степной жизни».

Среди его ведущих компонентов выделим два ключевых: «монгольское право на землю» (вся земля – хана), и т.н. монгольский властный «ордунг». Действительно, Орда не знала частной собственности и во многом благодаря данной монгольской трансплантации на Руси утвердился своеобразный, Европе неведомый сельский поземельный мир, просуществовавший без ощутимых изменений до Екатерины Великой. Что касается второго «имплантанта» - абсолютное, ничем неограниченное, беспредельное самодержавие, было для монгольских властителей эффективным инструментом выражения и преодоления вольности внутри Степи.

Стоит согласиться с таким выводом, но только отчасти. Победить мощного противника, словно плитой придавившего тебя к земле, зорко отслеживающего все пытки освободиться, можно лишь «переродившись», «структурно» стать таким как он: перенять систему военной организации, приемы ведения борьбы и т.п. Но крайне важно в условиях военного поражения сохранить интегративное качество своей системы, определенные ключевые системные элементы, отвечающие за расширенное воспроизводство указанного качества. Таким внутренним источником нарождающейся силы, цементирующим великороссов, стала православная церковь. Она была единственной нитью, связывавшей всех русских людей, единственным общерусским институтом, не подвергнувшимся распаду.

Отметим, что сами монголы следуя своей обычной практике невмешательства в религиозные дела зависимых стран, позволили этому источнику духовно-нравственной силы и самоидентификации сохраниться. Но для того, чтобы фактор православия реализовался, должны были совпасть три цепи событий.

Первая – в процессе элитогенеза на княжеском уровне должен быть родиться новый тип властителя, воспринимавшего «власть как бремя», «власть как служение», изворотливого и хитрого, способного на инновации в технологии отправления власти, понимавшего значение православия для державных задач, рачительного хозяина, аскетичного в быту, способного на накопление финансовых ресурсов , создателя традиции передачи власти по наследству (а не по старшинству – источника постоянных княжеских распрей).

Вторая – в недрах русского православия должен был произойти некий духовный «качественный скачок» - рождение «русского исихазма», выдающимся олицетворением которого стал Сергий Радонежский. Именно о нем о его духовном подвиге через столетия будут написаны такие строки: «Истинно прочное в чреде веков всегда религиозно, духовно, и создание истинно прочного всегда требует от человека отречения, забвения самого себя, своего земного и сиюминутного бытия, требует веры» .

Третья цепь событий была связана с появлением «в нужным месте, и в нужное время» еще одной ключевой фигуры русской истории XIV века владыки Алексия, митрополита – патриота, оказавшего неоценимую помощь объединительным усилиям московских князей по «собиранию земель», проводника курса на создание теократической монархии.

Так, на русской земле встречными усилиями власти и иерархов церкви была «активирована» еще одна специфическая черта, унаследованная от модели власти, существовавшей во «Втором Риме» - принцип взаимоотношений государства и церкви (по типу «симфонии»). Она не предполагала никакого ограничения или разделения светской власти, что в корне отличалось от ситуации, сложившейся в средневековой Европе (известная модель «двух мечей», аллегорически сформулированной еще Бернаром Клервосским (1091-1153), причем власть папы и императора была отделена и географически). Выше мы отмечали, что благодаря такой модели власть получала в свои руки мощный духовно-символический ресурс, который наряду с организационно-административным был важнейшим ресурсом русской государственности. Он позволял в значительной степени компенсировать отсутствие других типов ресурсов развития.
Видимо, поэтому далеко не случайно в наших специфических условиях, вместо процессов кристаллизации идейного каркаса теории правового государства, отмечает Ю.Пивоваров, русская «почва», сам «габитус» русской власти рождает идею «государства правды». Эту особенность российской государственной парадигмы в свое время подметил евразиец М.Шахматов. «Государство правды», его сущность освещена стремлением «соблюсти изначальную истину, покорить человеческую волю, человеческое «самочинение» религиозно-государственной правде». Причем в идеале «государство правды» есть подчинение «государства началу вечности», поэтому первостепенным для него является «вопрос о преемстве благодати от Бога».

В сходном ключе видит специфику русской государственности, лежащую в области задействования духовно-символических ресурсов политической власти, и В.Межуев. На его взгляд от Рима идет традиция не только правового, но и православного государства, «в котором верховная власть берет на себя функцию политической и военной защиты истинной веры, получая от нее взамен идеологическую легитимацию» (лучше, на наш взгляд, ее назвать сакральной).

«Россия пошла по иному пути, чем западный мир, - пишет В.Межуев, причем в основу своей государственности она вслед за Византией положила не национальный и правовой, а конфессиональный и династический принципы (православие и самодержавие), в силу чего русские осознали себя не только светской, сколько православной нацией, единой в своей вере и служении Богу. Православие и национальное сливались в одно понятие. Претендуя на роль защитника и хранителя православной веры (Святая Русь), государство оспаривало здесь у Церкви право на духовное водительство проживающего на подвластной его территории народа. Оно видело в последнем не столько граждан, наделенных личными правами, сколько коллективного носителя определенного символа веры («народ – богоносец»), главной обязанностью которого является терпеливое исполнение своего религиозного долга по отношению не только к «граду Божьему», но и к «граду земному», т.е. государству. Оба града предельно сближались между собой. Само служение государству наполнялось религиозным смыслом и содержанием, свидетельствовало о приверженности православной вере. Отдавая жизнь «за веру, царя и отечество», русские люди не очень-то разделяли эти понятия в своем сознании. Отсюда свойственная им высота духовной мотивации в мирских делах, способность к самопожертвованию во имя «общего дела», с одной стороны и недостаток индивидуального самосознания с учетом собственного интереса, - с другой». Отметим, что при таком социентальном наполнении окружающего русского человека социального пространства, он просто по иному, в иных ценностно-смысловых и символических кодах начинал видеть окружающий мир, чем видел «рациональный человек» «фаустовской» антропо-центричной цивилизации.

Таким образом, можно обоснованно сделать вывод, что разгадка формулы «русской власти», ее инаковости кроется и в ее «византийском наследии». Важнейшей ее родовой чертой (как мы указывали выше) стал механизм сакральной легатимизации государственной власти. На наш взгляд, до тех пор, пока верховная власть (самодержцы и их ближайшее окружение) следовала духовной аскезе, а церковные иерархи, сама церковная организация также не «теряла лица», олицетворяя в массовом сознании энергетически мощный высоконравственный центр «должного», «легитимация через сакрализацию» в России не давала сбоев на протяжении столетий.

При этом духовно-символический ресурс становился мощной властной опорой русских властителей. Он укреплялся бескорыстными подвижниками православной веры, становившимися духовниками и личными советниками великих князей. Последние хорошо знали уязвимое место своего дела (разрядка наша – В.М.) – проблему преемственности власти. Поэтому носители «русского исихазма» (монахи схимники), авторитетные иерархи Церкви становились крестителями и воспитателями великокняжеских детей, формировали габитус, ценностно-окрашенную символическую матрицу восприятия мира у будущих первых лиц государства, постигавших у представителей «духовной власти» смысл своего земного предназначения.

Отметим, что запущенный при Петре процесс бюрократизации церкви, через двести лет во многом предопределил в массовом сознании увядание самой идеи самодержавия. В лице авторитетного в народе патриарха в России существовал центр «должного», игравший важную роль в функционировании модели «народной монархии» (И.Солоневич). Он выполнял функцию своеобразного механизма, обеспечивающего систему «сдержек и противовесов» неограниченной власти царя, интеграции в интересах «государственного целого» духовно-символического ресурса «воцерквленного» народа, его мобилизации в годину испытаний. В то же время, на наш взгляд, в действиях Петра, сознательно сделавшего ставку в «идеологическом обеспечении» преобразований на акцентирование национально-государственной компоненты (всегда, по мнению политолога И.Каспэ существовавшей в российской политико-государственной парадигме, наряду с имперской ), присутствовала своя логика. Ему для проведения политики «вестернизации», в условиях неприятия высшими иерархами церкви нововведений, остро была необходимо новая идеологическая основа для позитивной духовной мобилизации народа. Так «государство правды» (органично соответствующее национальной ментальности) сознательно было заменено на идеологему «служение Отечеству», акцентирование мотивации жертвенности во имя укрепления и процветания «Державы Российской».

Отметим при этом, что в период допетровских преобразований, когда не было разрыва в стиле жизни, культуре верхов и внеэлитных слоев имперская (православная) составляющая отечественная государственной парадигмы в целом преобладала и имела более широкую социальную базу. Она выполняла цементирующую общество функцию, и играла важную роль для осуществления мягкой по форме (по сравнению с западноевропейской) экспансии русских (всегда веротерпимых к иноверцам) на Восток. Наличие этой мощной идеократической универсалии (воплощавшей устремленность миссии всемирного масштаба – воплощения православного идеала справедливого мира) позволяло формировать государственность по имперскому типу, а через нее решать сложные этнополитические задачи на просторах Евразии.

Наиболее убедительным подтверждением смещения акцента с универсально-православной (имперской) к чисто национально-государственной компоненте, на наш взгляд, является направленность обращений первых лиц России к своему воинству перед решающими сражениями. Вот к чему призывал перед битвой, от исхода которой зависела судьба страны великий князь Дмитрий Иванович (1380): «Отцы и братья мои, Господа ради сражайтесь, и святых ради церквей, и веры ради христианской (курсив наш – В.М.), ибо эта смерть наша ныне не смерть, но жизнь вечная; и ни о чем, братья, земном не помышляйте, не отступим ведь, и тогда венцами победными увенчает Христос Бог, спаситель душ наших» . Сравним приведенное выше с речью Петра I перед началом Полтавской баталии: «Пришел час, когда будет решена судьба нашей страны. Именно о ней вы должны думать, именно за нее вы должны сражаться… что касается Петра, знайте, что он не цепляется за свою жизнь, лишь бы Россия жила в славе и процветании».

Можно обоснованно констатировать, что в том случае, когда сами цари показывали пример служения Отечеству, предложенная идеологема обладала мобилизующей силой. В то же время, любой сбой в механизме передачи субъектных качеств в царствующей династии, приводил к появлению серьезных политических последствий. Ибо только выдающаяся личность могла выполнять с честью функции государственного служения на вершине огромной инерционной государственной пирамиды при все убыстряющемся беге времени.
Отметим, еще один аспект «торможения» прорастания на российской политико-культурной почве идеи конституционализма и формирования государства в формате «state». Причем не только в привилегированных слоях, но и в низах общества.

Было бы неверным утверждать, что своеобразие природы русской власти заключалось лишь в яркой и глубокой религиозности. Это знала и Европа. Дело здесь, согласимся с мнением Ю.С.Пивоварова, заключается в категории «правда», которая - до известной степени - подменила у нас «право» в европейском смысле слова. Она и заблокировала возможность его появления на столетия. «Правда» есть интегральное понятие, это и истина и добродетель, и справедливость и закон - так еще в XI веке учил митрополит Илларион. Поэтому, именно религиозно-нравственное начало у нас растворяет в себе начало юридическое. Или, точнее, не дает этому последнему кристаллизоваться .


(из старого)



Tags: публицистика
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo iov75 november 27, 19:24 Leave a comment
Buy for 40 tokens
Эсхатологические представления вырастают на базе повседневных эмпирических наблюдений, продиктованных желанием определить все возможные связи и параллели между «миром» (извечным порядком) природы и находящимся в стадии становления «миром» людей, но оформляются они на…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment